Андрей. Мы стояли близко к передним рядам и во время обстрела не разбежались.

Павел. С нами было и знамя. Смилгин нес его. Мы и не думали его бросать. Потому что тут мы сообразили, даже не сговариваясь друг с другом, как важно, чтобы солдаты напали именно на нас и отняли именно наше знамя, красное. Мы хотели показать всем рабочим, кто мы такие и за что мы стоим. За рабочее дело.

Андрей. Наши враги вели себя, как дикие звери. За это их и содержат всякие Сухлиновы.

Маша. Наконец-то все бы это заметили. А потому наше знамя, красное знамя, надо было держать как можно выше, чтоб оно было видно не одним только солдатам, но и всем остальным.

Иван. А кто не увидел, тем бы про него рассказывали еще нынче, или завтра, и не один год, вплоть до того дня, когда они его наконец увидят воочию. Нам верилось, и многим было ясно в ту минуту, что знамя наше будет зримо отныне и вплоть до полной переделки мира, которая идет на всех парах: наше знамя, самое грозное для всех эксплуататоров, для всех господ, самое беспощадное!

Антон. А для нас, рабочих, - последнее и решительное!

Все.

Вот почему всегда

Радостно или злобно,

Будете вы его видеть

Судя по вашему месту в этой борьбе,

Которая кончится не иначе

Как нашею полной победой

Во всех странах и всех городах,

Где рабочие есть.

Мать. Но в тот день знамя нес рабочий Смилгин.

Смилгин. Мое имя - Смилгин. Двадцать лет я участвовал в рабочем движении. Я был одним из первых, развернувших на заводе революционную пропаганду. Мы бились за лучшую оплату и лучшие условия труда. Защищая интересы товарищей, я часто вел переговоры с хозяевами. Сначала я держался враждебно, но потом, сознаюсь, мне подумалось - не легче ли договориться по-хорошему. Если мы станем сильнее, думалось мне, с нашим мнением будут считаться. То была, наверно, ошибка. И вот я - здесь. За мною многие тысячи, но перед нами все те же насильники. Можем ли мы отдать знамя?