(Пошел закрыл на ключ дверь, снял со стола телефоны, поставил на пол, положил под голову бумаги и лишь хотел прилечь, как над столом зазвенел колокол. Хохочет.) Любопытно! Вместо петухов… полночь отбивает… Какого чорта, в самом деле! Может, что-нибудь испортилось? (Шарит по стенам.) Никогда я этого колокола не видал… Ах, прокисай ты совсем! Ведь он так меня со света сживет. Вот неприятность какая! (Наблюдает.) Ты хитер, а мы еще хитрее! (Нашел обрывки шпагата, связал, встал на стол и, привязав одним концом язык колокола, другой укрепил на ножке стола. Веревка дергается.) Побаловался — и хватит. Ну, ну, дрыгайся! По-напридумали культуры, а она портится. В Америке он бьет, когда надо, на обед — так на обед, а у нас он в обед молчать будет, а в полночь разыграется. На фасон бьем. Вот за это вас и снимают, товарищи. Мало снимать! Из партии гнать надо! (Устраивается спать. Только прилег — стук в дверь.) На чорта я дверь замкнул! Ходили бы сами по себе. Сейчас! (Открыл.)
Вошли Гай и Зуб.
Гай. Так, говоришь, Андрон заболел?
Зуб. Вроде так.
Гай. В город за доктором послали. А наши доктора где? Зуб. В расходе.
Гай (пишет записку). Ну, расскажи, товарищ Зуб.
Кондаков (Зубу). Он и есть?
Зуб (кивнул Кондакову). Эх, те-те, те-те…
Гай. Квартиру Максима знаешь? Снеси ему. Буди. Неважно!
Зуб ушел.
К чему же это ты, товарищ, на пол телефоны составил? (Увидел веревку.) Это зачем?
Кондаков. Испортился, что ли. Жизни не дает.
Гай. Давно он тебе жизни не дает?
Кондаков. Минут десять.