Херст. Теперь почту за честь выпить с вами виски.

Спунер наливает.

Спунер. Вам ничем не разбавлять, не смягчить?

Херст. Нет, ничем не смягчать.

Спунер подносит Херсту его стакан.

Спунер. Самого доброго вам здоровья.

Херст. Вам того же.

Пьют.

Скажите-ка… а вы часто обретаетесь в питейном заведении Джека Соломинки?

Спунер. Я с детства тамошний завсегдатай.

Xерст. Ну и что, нынче он не хуже кабак, чем был в разбойничью пору, когда тамошние завсегдатаи были разбойники? К примеру, тот же Джек Соломинка/ Великий Джек Большая Соломинка. Как там, по-вашему, многое с тех пор изменилось?

Спунер. Там изменилась моя жизнь.

Херст. Господи боже! Да неужели?

Спунер. Мне припомнилась летняя ночь, когда мы выпивали с одним венгерским эмигрантом, приезжим из Парижа.

Херст. Выпивали из одной посудины?

Спунер. Отнюдь. Вы, я так полагаю, догадались, что это был выходец из венгерской аристократии?

Xерст. Я так полагаю, догадался.

Спунер. В тот летний вечер я при его посредстве впервые осознал, как спокойно можно жить среди гогочущих йэху. Он произвел на меня необычайно… успокоительное воздействие, и это без всякого старания, без всякого… желания воздействовать. Он был гораздо старше меня. Мои ожидания в те дни, а в те дни я, признаюсь, имел ожидания, никак не включали его в пределы допустимого. Я доплелся до Хампстедского парка, одержимый воспоминаниями более мерзостными, нежели обычно, и вдруг обнаружил, не слишком тому удивившись, что заказываю пиво у стойки упомянутого заведения. Получив оное и миновав сугубо отвратное скопище низкопоклонствующих грамотеев, я с кружкой в руке ненароком набрел на столик, где он являл свою плешь, загар и покой. О, как же он был плешив!