Я даже дышать забыла как, в груди что-то так бум-бум, и воздух ртом ловлю. Ну, рассказывай, говорит, что у тебя. Я сижу такая, головой мотаю, как лошадь. Щас, говорю, с силами соберусь. Обижают вас там, спрашивает. Я такая — ну да, бывает. А из окна ты зачем прыгала, с собой хотела покончить? Я, конечно, ниче такого не хотела, это все Светка, дура, но все равно говорю — да, хотела. Тут он говорит — Наташа, может, ты сока хочешь или газировки там? Я говорю — хочу, и сигарет, если можно. Он пошел, сока принес, себе пива купил и сигареты мне протягивает, «Парламент». Сидим мы с ним, курим, я ему про жизнь нашу заливаю. Даже не знаю, что на меня нашло тогда, обычно это лохи только жалуются, а я лох что ли? Мы таких еще в малолетке вылавливали и по ноздрям стучали, что, падла, жисть у тебя тяжелая, говоришь? А тут как начала рассказывать, меня прям не заткнуть было. Рассказываю и думаю, щас он меня зачморит и все пропало. Скажет еще, детдомовка вшивая и уйдет. А он сидит, слушает и потом за руку еще меня взял, так осторожно-осторожно, как будто я маленькая. Меня даже в детском саду никто так за руку не брал, брали только если к заведующей вели. А я же уже не маленькая, а сердце так внутри — бум-бум. Вот дура, думаю, надо было у Светки крем взять, руки помазать, а то вдруг они у меня шершавые? И так мы долго с ним сидели, я ему много еще всякого наговорила. Про девок наших рассказала, про Иру Горбуненко, про Светку, подругу мою лучшую. Про дискачи наши. Потом он говорит, ну ладно, пойдем, Наташа, я тебя провожу. И мы с ним пошли. Идём, а я думаю, что ж ты сука-город, у нас такой маленький? Не погулять даже нормально. Вот были бы мы в Москве, мы бы с ним всю ночь шли, я бы ему все-все рассказала, и потом, когда утро уже, он бы мне сказал: «Наташа — ты реально самая клевая девчонка на земле. Выходи за меня замуж» Вот если бы мы были в Москве, он бы это обязательно сказал, а так нет — потому что для этого же надо еще с силами собраться, а на это время нужно.