Входит слуга Жан с грудным ребенком на руках.

Госпожа Лазич. Что это, Жан?

Жан (говорит, мешая французские слова с русскими). Почем я знаю? Же сюи сорти ан пе дан ля натюр пранд дю бон эр ля ба пети бэбэ плеере. Я его поднял, а он от крика аж заходится. А почем я знаю, кто это?

Госпожа Панайотович. А если это сын божий?

Госпожа Петрович. Какие красивые у него глазки! Словно небо.

Госпожа Пантич. Почему «у него»? А может быть, — у нее?

Ребенка разворачивают.

Все дамы. Девочка! Девочка!

Госпожа Панайотович. Дочь божья!

Госпожа Спасич. С таким носом? Госпожа Арсич у девочки нос точь-в-точь как у господина Стевы.

Госпожа Арсич. Довольно глупо! Ничего общего с моим носом не нахожу!

Госпожа Спасич. Я ничего плохого не имею в виду. Наоборот! Говорят, чем больше у мужчины нос…

Госпожа Пантич. Здесь записка.

Госпожа Лазич. Дайте-ка ее сюда… (Читает.) «Зная благородные задачи, стоящие перед ОБЭЖем, одна отчаявшаяся женщина ради спасения своей семьи дарит эту маленькую сиротку вашему обществу, полагаясь на благородство одной из самых добрых дам Югославии, борца за счастье и процветание семьи, госпожи Марии Лазич…»

Госпожа Живанович. Слава богу!

Госпожа Спасич. Что это вы?

Госпожа Живанович. Могут подумать, что ребенок подброшен мне, поскольку я арендую это помещение. Не вам, не госпоже Петрович, а именно мне. Представляете, что можно подумать! Слава богу, что есть записка.

Госпожа Петрович. Да, но это значит, что ребенок подброшен всем нам!