Кисаку. Вот так приветствие, нечего сказать. Ну что ж. Чтоб тебя умилостивить, может быть, поболтать с тобою об

Идахати?

Оноэ. Отстань!

Кисаку. Вот горе-то! Ты лучше послушай. Что я сегодня видел в Нихонбаси,

Оноэ поворачивает голову.

Протолкался я вперед, гляжу… Он – парень с обритой головой

Оноэ. Да… Вместо такого позора лучше сразу умереть.

Кисаку. Это уме от судьбы зависит: хочешь умереть, да не умрешь. У нас в Ёсиваре каждый год поди три-четыре любовных самоубийства бывает, и только половина из них кончается смертью. Другая же половина выживает. Выставят их, голубчиков, к позорному столбу в Нихонбаси, а потом к париям переправят.

Оноэ. Какой ужас! (Вздрагивает.) Замолчи!

Кисаку. Опять впросак попал! И это тебе не нравится?

Оноэ отворачивается от него.

Ну, Оноэ! Будет тебе! Не сердись. Слышишь?

Оноэ. Надоел!

Кисаку (поет).

Оноэ. Довольно! Довольно! (Затыкает уши.) Ступай отсюда!

Кисаку. Вот не терпится…

Оноэ. Скорей, скорей!

Кисаку. А что это за звук, а? (Хочет заглянуть в другую комнату.)

Оноэ (удерживает его). Вот привязался…

Кисаку. Там кто-нибудь есть, а?

Оноэ. Есть, есть… Пристал!

Кисаку несколько раз порывается проникнуть в комнату, но Оноэ не пускает его. Наконец он с ворчанием удаляется.

В другое время он всегда позабавит, но сейчас – одна пытка! (Раздвигает перегородки, проходит в комнату, подсаживается к Идахати, пишущему письмо, и что-то шепчет ему. Он утвердительно кивает. Оноэ берет его кинжал и возвращается.) Пора…

Снаружи слышится возглас: «Эй, огня!» Оноэ прячет кинжал и оглядывается.