Манскэ. Продал одну только игрушку отдыхавшей здесь няньке.

О-Кумэ. Ну, дай бог! Слушай, О-Кику, – он все спит?

О-Кику (кивает головой). Еще не открывали, как уже разлегся. Что с ним? (Смотрит на Идахати.)

Манскэ. Бросьте! Очухается сам.

О-Кику. Как же так? Пред самым носом – торговать мешает. Манскэ. Из шайки этого Дзэнсити, видно. (Оглядывает спящего.)

О-Кумэ. В последнее время каждый день здесь бродит. Смотрит на всех исподлобья. Даже страшно становится.

Манскэ. Ну, ладно! Я его разбужу. (Подходит к Идахати.) Эй, любезный! Не пора ль подниматься, а? Сны, что ль, видишь, раз так крепко спишь? (Трясет его.)

Идахати делает движение, будто хочет встать, потом опять падает на землю.

Послушай! Эй, ты! (Тормошит Идахати.)

Тот наконец приходит в себя и садится. У него совсем иной вид, чем в предыдущей картине: наружность преступника. На шее большой шрам.

Идахати (протирает глаза). Только было заснул – и разбудили… Принесла нелегкая!

Манскэ. Что ж тебе приснилось? Интересное что-нибудь?

Идахати. Вовсе и не интересное. Я видел прежнюю свою жизнь. Кажется, все забыл, – так нет же, то и дело во сне опять всплывает. Удивительная штука! (Горько смеется.)

Манскэ. А что ж ты видел… в этом сне-то?

Идахати. Тебе все равно не понять. Видел то время, когда меня любила одна женщина.

Манскэ. Тебя?… женщина?

Идахати. А что бы ты думал? Когда-то я тоже был… мужчиной. (Встает.) Не чета… вам… что вертушками торгуете. Вам во второй раз родиться

Манскэ. Ну… сколько ни рождаться, а уж в твоей братии родиться – покорно благодарю!

Идахати. Что ты там брешешь? Я тебе! (Грозит ему.) Эй, девки, вина мне! (Садится на скамейку.)

О-Кику. Ах, ах! Садиться нельзя.

Идахати. Что? Садиться нельзя? Впрочем, да! – я и забыл. Ошибся. Париям не полагается сидеть на ваших лавках. Ладно уж. Так и быть. (Опускается на землю, скрестив ноги.)