Молотов. Отчего же именно это вы больше всего цените?

Аделаида. Владимир Иванович, если бы вы знали, как это верно! Пусть мужчина меня победит — и я его полюблю. Я должна ему подчиниться, быть его рабой, трепетать — иначе для меня нет любви. Пусть он покажет мне свою власть, силу, уничтожит мою волю, чтоб я была пред ним робкая… Он должен быть моим царем, властелином, руководителем… Пусть он даже меня оскорбляет, даже бьет…

Анна Николаевна. Ну это, Адочка, ты кажется через край хватила…

Аделаида. Нет, нет, мамаша, вы ничего не понимаете, именно пусть даже бьет, но любит страстно, безумно… Вот это — счастье!

Молотов. Кажется тот старый генерал, о котором вы говорили, довольно мало соответствует вашему идеалу; у него вот зубы вставные, лысина, к тому же подагра.

Аделаида. Ну так что ж? Конечно он немножко стар; но зато я узнала, что он барон. А поверьте, Владимир Иванович, что в глазах женщины блестящий аристократический титул может поспорить с преимуществом молодости. (Говорит тихо. Наташа и Волков вышли из-за стола и разговаривают в стороне).

Наташа. Отчего вы сегодня такой грустный. Дмитрий Николаевич?

Волков. Я ведь кажется никогда не бываю особенно веселым. А вот вы, Наталья Петровна, наоборот: всегда как-то приветливо и ласково смотрите на Божий мир, чувствуется. что у вас на душе хорошо. Вы знаете, куда идете, видите перед собою цель. а я заблудился…. темно кругом, как в полночь. и с каждым часом становится все страшнее жить.

Наташа. Мне вас жалко, Дмитрий Николаевич, если б вы знали, как жалко, по-настоящему, по-хорошему… Только слов у меня нет… да впрочем никакие слова не помогут вам, не утешат.

Волков. Да и не надо говорить: когда вы просто смотрите на меня вашим добрым, ясным взглядом, у меня на душе становится сразу как-то светлее и лучше. Что ж. Наталья Петровна, собираетесь скоро в деревню, опять ребят учить и с мужиками возиться?