Алексей торопливо спускался вниз, оглядываясь и крича:

— Только без самосуда! Без самосуда, товарищи!

За решеткой курятника сидит под замком сумрачный Храмов. Стоя на одной ноге, на него оцепенело глядит петух.

Алексей в самом прекрасном расположении духа собирает вещи. Сложил в мешок портянки, полотенце, подошел к столу и стал бережно завертывать в одеяло «Ундервуд».

Бывший управитель хмуро наблюдал за Алексеем.

— А со мной как же?

Алексей надел тулуп.

— Вопрос открытый. До выяснения вашей личности в разрезе мирового капитала… Советская власть решит.

— Нету такой власти, — уверенно заявил Храмов. — Не может ее быть.

— Привезу в Анадырь — увидите!

— Привезешь? На чем, интересуюсь? Или, может, я тебе собак буду добывать?

Алексей ничего не ответил, только снисходительно усмехнулся, подергал замок курятника и вышел на улицу.

Посреди стойбища горит костер.

Матово светятся куски сахара, поблескивают консервные банки: по старому обычаю, насытившись, надо покормить огонь — и чукчи бросают в костер остатки пищи. Чтото бормоча нараспев, морщинистый старик бьет в бубен.

К костру подошел Алексей.

— Отдыхаете, товарищи? — приветливо спросил он. Чукчи радостно загомонили.

— Ну вот, — сказал Алексей. — Теперь, значит, вам до наших всего хватит… а мне пора! Ехать надо! — Он кивнул в тундру и для большей убедительности нарисовал на снегу некое подобие пса и нарт.

Чукчи переглянулись и притихли.

Наконец заговорил старик. Он говорил долго и медленно, покачивая головой.

Когда старик кончил, Вуквутагин перевел:

— Он сказал — тебе не надо ехать.

— Почему не надо? — удивился Алексей.

— Порох давал, мука давал. Твоя хорош начальник. Ехать не надо!