Он. Вы мне — реквием, я вам — ключ. Все честно. Можете разграбить мое жилище до появления законных наследников.

Она. Вы же не знали, что я вам пишу некролог.

Он. Да я всем нутром чувствую, как вы моей смерти хотите.

Она. А если я решу прийти завтра, например. Пока вы еще живы.

Он. Вы не решите; вы с таким испугом взяли ключ, что у вас просто духу не хватит им воспользоваться. Кроме того, вы боитесь плесени на стенах, а у меня там все поросло плесенью, помните, я вам говорил?

Она. Это я говорила.

Он. Да? А про крыс тоже говорили?

Она. Нету у вас крыс.

Он. А что у меня есть?

Она. Да, что у вас есть? Чем я могу поживиться до появления законных наследников?

Он. Думаю, вам очень понравится теплый пол на кухне, можете отодрать. Аккуратненько как-нибудь, чтоб не сильно в глаза бросалось. Вообще же, вы там не будете ничем живиться, вы там будете горевать.

Богиня Кали умиленно Вокруг себя на всё глядит, И всё ей кажется бесценным, Всё душу томную живит Полу-мучительной отрадой.

Она. Что вы такое странное цитируете постоянно?

Он. Это «Онегин», я кроме него ничего не знаю.

Она. Ух ты, прямо предсмертная исповедь.

Он. То есть?

Она. Я думала вы всех наших классиков можете процитировать наизусть, как тогда про этих, про паяцев. Или это тоже «Онегин»?

Он. Разумеется. Он. Пушкин — наше всё.

Она. А это точно не «Евгений Онегин», потому что там не было богини Кали, там была Татьяна.