С сомнением смотрит на интеллигента и уходит к себе, где принимается готовить чай.

Кракс. Вот он — глас народа, Левый. Мы с тобой — санитары калиновских улиц, гераклы российских конюшен. Нам еще скажет спасибо сердечное русский народ. У меня родился лозунг: с братвой к свободе и равенству. Надо будет подкинуть его Марату, если вернемся… когда вернемся в Москву, я хотел сказать. А скажи-ка, Левый, что это за коробка, с которой ты носишься, как король Артур — с чашей Грааля? Дай глянуть! (Читает этикетку.) Свечи… От геморроя, или как?

Левый. К юбилею мамы! Ровно шестьдесят. Украшают торт. Мама дует. Свечи гаснут. Праздник открыт.

Кракс. Да, ты и маму в Москву перетащил! Ты обречен, Левый! Даже если подцепит тебя однажды какой-нибудь бабец, в дом ее не приведешь — мамочка, чего доброго, зенки выцарапает. А впрочем, как вечный бэби в бабе ты не нуждаешься… Пива не хочешь выпить — крышу поправить? Пойдем, я купил ящик калиновского.

Уходят.

Из соседней двери в коридор выходит бородатый, длинноволосый, в потрепанной, но чистой одежде молодой мужчина. В нем трудно с первого взгляда признать Писателя — настолько изменился он внешне и внутренне. От прежней железной целеустремленности его не осталось и следа, на лице написана одна лишь безнадежная покорность. Разминая в руках сигарету, он стоит у окна.

Бородач. Направо пойдешь (смотрит на проводницу) — ведьму старую найдешь! Налево пойдешь (смотрит на интеллигента) — хрена лысого найдешь.

В коридоре появляется Юля.

Юля. Скажите, вы курить собрались?

Бородач (глядя сквозь нее куда-то вперед). Прямо пойдешь — покой обретешь. (Юле, рассеянно.) Вы что-то спросили? Пожалуйста, угощайтесь! (Протягивает пачку.)