Последний лот был продан – по странной традиции, Лондон платил за русских художников больше, чем Москва. Точнее так: Лондон платил, Москва иногда узнавала про то, что очередной Айвазовский или Коровин осели в частной коллекции на острове туманов.

Самая дешевая картина ушла на сегодняшних торгах за шестьсот тысяч фунтов. Завтра она будет стоить больше.

Увидев ее, ему приходилось каждый раз делать усилие, чтобы отвести взгляд от этой стройной фигурки. Подтянутый живот, горящий в пупке изумруд, казалось, кричали о том, что любая женщина, кроме самой Натальи, просто не имеет права даже думать об открытых нарядах. Выпирающие кости таза, обычно портившие фигуры даже топ-моделей, только подчеркивали ее тонкую талию… На ней были узкие черные брюки. Белая полупрозрачная блузка обтягивала грудь и завязывалась на шее нежным бантом. Длинные, черные как смоль волосы ниспадали на плечи. Ногти на руках и ногах были накрашены красным перламутровым лаком, и этот цвет шел к ее загорелой коже. Открытые босоножки со стразами добавляли к ее собственным ста семидесяти сантиметрам еще семь.

Бориса била дрожь. Он был просто раздавлен этой женщиной, которая умудрялась оставаться элегантной, стильной и сминающе-сексуальной… Сейчас три раза выдохнуть, три раза вдохнуть – и он возьмет себя в руки…

– Вы не задержитесь на банкет?

Когда рядом звучит такой голос, не так уж и важно, что именно он произносит. Наталья удивленно обернулась. В Лондоне русскоязычных знакомых у нее было немного, а сегодня на аукционе Сотбис не ожидалось ни одного.

– Мы знакомы?

– Нет, а жаль…

Голос у незнакомца был обвораживающий, а лицо… Лучше бы Наталья так пристально в него не вглядывалась – внешность была под стать голосу.

– Давайте исправим досадный пробел. В этом городе постоянно знакомишься только по делу и никогда с теми, с кем хотелось бы… Я – Борис Жебровицкий, а вы – Наталья Ипатова?

– Верно, Наталья. Причем для вас – Наталья Николаевна…