Письмо Татьяны предо мною: Его я свято берегу.

Фу, у меня даже сердце трепещет! Я тоже нездорова. Вот оно…

Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? И складно и трогательно. Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать.

Зачем же? Зачем же так прибеднячиваться? Это уж, знаете, я в корне несогласна! Презреньем… наказать… Это у меня никак не получается.

Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня.

Какая-то она угнетенная, что ли, а ведь жили богато. Зачем вы… Ах, как хорошо! Ах, как подходит для моих чувств!

Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья Я никогда не знала б вас, Не знала б горького мученья.

Нет, не подходит. Теперь нет забытых селений. Теперь все селенья на учете. Это письмо отсталое. Мученья хотя подходят…

То в высшем суждено совете… То воля неба: я твоя…

Что же это? Совет и небо… религия… Вот обидно!

Кто ты, мой ангел ли хранитель, Или коварный искуситель?..

Ангелы-хранители… Смешно. Искуситель коварный… Что такое искуситель? Чорт? Татьяна, а мне не подходит. Пушкин, а мне не годится. Вот обида! Может, я зарвалась и считаю себя культурнее такой знаменитой барышни? (Вдруг.) Пишу! Пишу это место своими словами, как она!

Вообрази, я здесь одна, Никто меня не понимает… Правда, очень правда. Рассудок мой изнемогает, И молча гибнуть я должна.

Это очень прекрасно. Но только Татьяна была опять-таки малоактивная. Разве можно так опускаться? «И молча гибнуть я должна».