Комната Глеба Орестовича. Ночь. Явилась Екатерина Петровна.

Екатерина Петровна. Глеб, Глебка!.. Никакого Глеба здесь нет. Он на заводе. Он открывает четвертый благородный металл. Я не вижу… То есть, чего же я не вижу? Не вижу. Я не вижу личной жизни. «Как стебель, как сухой стебель, она упала на костер и сгорела». Да-с!.. Я устрою ему драму. (Мечется по комнате. Увидала — на стене висят четыре мужских головных убора. Разозлилась.) Шляпа! (Бросила в угол через комнату.) Это он носил шляпу? Инженер! (Взяла форменную фуражку.) Усики… и пенсне!.. (Бросила.) Шапка. Благопристойный муж с трубкой!(Сделала то же и взяла грязную кепку.) Советский инженер, термист-практик… Я должна быть острой, как стекло. Жечь и резать! И тогда сто тысяч будут у меня шелестеть в руках, как японские веера. Я должна сделать нечто сверхъестественное, чтобы оно потрясло его, чтобы он плакал, грыз углы стола и выл, выл, выл… У-у-у, я сделаю!.. (Села за стол, пишет.)

Глухой переулок. Газовый фонарь. Рудаков и Гипс.

Гипс. То есть… я сегодня беседовал с богом, и бог сказал мне: мистер Гипс, уезжайте отсюда как можно скорее, иначе ваша верная жена будет выходить плакать на Темзу, как Ярославна в Большом театре. Мы с вами — опера. Опера.

Рудаков. Поймите вы! Я предаю, слышите, я предаю вот этот город, кусок моего отечества.

Гипс. «Предаю» — это лирика. Давайте говорить сухим языком деловых людей. В какой стадии?

Рудаков. В той же.

Гипс. О чем позволите информировать правление?