ОСВАЛЬД. Но это не мешает им иметь домашний очаг. И некоторые из них имеют настоящий и очень уютный домашний очаг.

ФРУ АЛВИНГ, с напряженным вниманием следившая за разговором, молча кивает головой.

ПАСТОР МАНДЕРС. Я говорю не о холостом очаге. Под очагом я разумею семью, жизнь в лоне семьи, с женой и детьми.

ОСВАЛЬД. Да, или с детьми и матерью своих детей.

ПАСТОР МАНДЕРС (вздрагивает, всплескивает руками). Но боже милосердный!

ОСВАЛЬД. Что?

ПАСТОР МАНДЕРС. Жить – с матерью своих детей!

ОСВАЛЬД. А, по-вашему, лучше бросить мать своих детей?

ПАСТОР МАНДЕРС. Так вы говорите о незаконных связях? О так называемых «диких» браках?

ОСВАЛЬД. Ничего особенно дикого я никогда не замечал в таких сожительствах.

ПАСТОР МАНДЕРС. Но возможно ли, чтобы сколько-нибудь воспитанный человек или молодая женщина согласились на такое сожительство, как бы у всех на виду?

ОСВАЛЬД. Да что же им делать? Бедный молодой художник, бедная молодая девушка… Жениться – дорого. Что же им остается делать?

ПАСТОР МАНДЕРС. Что им остается делать? А вот я вам скажу, господин Алвинг, что им делать. С самого начала держаться подальше друг от друга – вот что!

ОСВАЛЬД. Ну, такими речами вы не проймете молодых, горячих, страстно влюбленных людей.

ФРУ АЛВИНГ. Разумеется, не проймете.

ПАСТОР МАНДЕРС (продолжая). И как это власти терпят подобные вещи! Допускают, что это творится открыто! (Останавливаясь перед фру Алвинг.) Ну вот, не имел ли я основания опасаться за вашего сына? В таких кругах, где безнравственность проявляется столь открыто, где она признается как бы в порядке вещей…

ОСВАЛЬД. Позвольте вам сказать, господин пастор. Я постоянно бывал по воскресеньям в двух-трех таких «неправильных» семьях…

ПАСТОР МАНДЕРС. И еще по воскресеньям!

ОСВАЛЬД. Тогда-то и надо развлечься. Но я ни разу не слыхал там ни единого неприличного выражения, не говоря уже о том, чтобы быть свидетелем чего-нибудь безнравственного. Нет, знаете, где и когда я наталкивался на безнравственность, бывая в кругах художников?