— Стасенька, Стася! — Голос громыхнул где-то за садом, я поморщилась и снова уставилась на экран.

— Настенька!

Я молчала, словно гробовая доска, и старалась уменьшиться в размерах, надеясь, что так меня дольше не найдут.

— Настя, ты где?

«В Караганде!» — злобно подумала я. Ну что за народ!

Ни минуты покоя! Фильм мой любимый идет, «Свой среди чужих…», нет, с утра пораньше надо орать.

— Настька, куда ты подевалась?

Вопли раздавались уже под самым окошком. Плюнув, я поднялась с кресла, высунулась в окно и гаркнула:

— Ну?!

Внизу стояла Надька. Услышав меня, она испуганно вскинулась, задрала вверх голову и со вздохом плюхнулась на стоявшую под окном лавку. Я молча взирала на нее, а она, обмахиваясь зеленой веточкой, симулировала сильный испуг.

— Напугала-то, боже мой! — Она затрясла головой. — Чего орешь?

— Это ты орешь, словно тебя режут. Чего тебе?

— Чего, чего! — Надька всплеснула руками. — Ты так заорала, что я и забыла, зачем ты нужна!

— Кино идет… — заныла я, решив уладить проблемы по-хорошему. Препираться с Надькой — все равно что пытаться договориться с сосновой смолой. — Не хочешь посмотреть?

— Что за кино? — купилась подруга.

— «Свой среди чужих, чужой среди своих», — торопливо сообщила я, услышав за спиной, что сегодня ночью в камере Ванюкина уже убили.

— Ой, это там.., этот, как его…

— Михалков!

— Нет, ну этот… Красавец такой… Кайдановский, вот!

Ой, как я его люблю!

— Не упускай последнего шанса, иди…

— Иду…

Она оторвалась наконец от лавки и потащилась к крыльцу. Воспользовавшись передышкой, я плюхнулась в кресло. Дверь в комнату распахнулась до предела, в проеме возникла радостная подружка.

— Ох, все-таки здорово здесь у тебя! — Она в очередной раз любовно оглядела мои хоромы.