В о л о д я. Я уж летал.

М о д е с т П е т р о в и ч. И не верю!

В о л о д я. Метров на сорок два. Вы лучше посмотрите чем клеветать.

М о д е с т П е т р о в и ч. Клеветать?.. Да кто ты, скажи на милость: сын ли ты профессора Сторицына или вообще какая-то фигура?.. Монтер не монтер, шофер не шофер, – черт тебя знает, кто ты. Сапоги! А ведь я помню тебя в бархатной курточке, с кудрями, как у ангельчика. Ну и детки, ну и детки… Ну и жизнь, ах, Боже мой…

В о л о д я. Не огорчайтесь, дядя. Не всем же быть вундеркиндами.

М о д е с т П е т р о в и ч. Вундеркинд?.. Вундеркиндов, брат, из гимназии не выгоняют, вундеркинды, брат, в сапогах не ходят… э, да что ты, мешок, тюлень, сапог летающий, понимаешь в вундеркиндах? Без тебя тошно, а тут ты еще – позорище! Живет с каким-то пьяницей, опростился…

В о л о д я. И опять клевета. Михаил Иванович вовсе и не пьяница и вам двадцать очков вперед даст. У нас, вы думаете, грязь или какое-нибудь безобразие? И вовсе нет: чисто, как на Рождество, два раза пол метем, а книг наломало меньше, чем у папахена. Михаил Иванович за книжку человека разорвать готов.

М о д е с т П е т р о в и ч. Так ты и читаешь?

В о л о д я. Я нет, а Михаил Иванович читает. У нас такой уговор: все вместе, а керосин врозь: мне невыгодно. Михаил Иванович, дядя, замечательный человек. Это вы только и умеете, что ругаться, – Володька, да сапог, а Михаил Иванович никогда не ругается.

М о д е с т П е т р о в и ч. Никогда?

В о л о д я. Никогда.

М о д е с т П е т р о в и ч. Нет, правда?

В о л о д я. Никогда. Мы с ним даже на вы говорим: Михаил Иванович и Владимир Валентиныч.

М о д е с т П е т р о в и ч. Какие милостивые государи! Ну, живите, Господь с вами, кто вас там разберет, милостивых государей. Ах, Боже мой, Боже мой! (Смотрит на часы.) Теперь едут.