Таким образом, вся тяжесть беседы лежала на мне. Он охотно предоставлял мне слово. Но если я говорила нечто остроумное, он со слезами на глазах хвалил волшебный звук моего голоса. Часто я ловила его на том, что он вообще меня не слушает. А если мне с помощью всяческих ухищрений удавалось втянуть его в разговор, он парировал мои выпады легко, но без всякого интереса, а его оживление (и это было совершенно ясно) служило не для того, чтобы продолжить приятный разговор, а чтобы свести его на-нет. Я дарила ему тему, а он не находил ничего лучшего, чем ее исчерпать. Я чувствую, что говорю путано. Это не моя вина. Неясность свойственна той особе, о которой идет речь. Чтобы помочь себе, я повторю некоторые из наших бесед слово в слово. Он передает мне печать с выгравированной надписью: «Все ради любви». Я говорю:

— На вашей печати очень глупый девиз, я, конечно, в жизни не возьму ее в руки. Как, вы плачете?

— Даже ребенку позволяется плакать, если его бранят за проявление доброй воли.

— Вы недобрый ребенок, Гёте. Я приказываю вам оставить ваши причуды.

— Что с вами, моя дражайшая подруга? Вы несчастны?

— Я несчастна? С чего вы взяли?

— Но я предоставляю вам две возможности любить меня: мой подарок и мои слезы, а вы их упускаете.

Или, скажем, он все пытается перейти со мной на ты.

— Если вы станете обращаться ко мне на ты, мне будет почти так же неприятно, как если бы вы касались меня.

— Вы холодны, моя дорогая.

— Что же тогда удерживает вас у меня, милостивый государь?

И Гёте отвечает:

— О, я ценю холодность в женщинах, она заменяет им самостоятельность мышления.

Как можно продолжать такой разговор?

Поймите, я сержусь на Гёте не за его находчивость. Он не находчив, ничуть. Он часто не знает, что ответить на самое простое замечание. Я была бы счастлива, будь он находчив, с находчивыми людьми легче всего справиться. Ты говоришь одно, он говорит нечто прямо противоположное, ты утверждаешь обратное, тем все и кончается.