Дидро. Но в том-то и дело, что я не знаю, сможем ли мы ограничить их узкой сферой философии. Вы — женщина, а я…

Г-жа Тербуш. Я — художник, а вы — философ.

Дидро. Однако же вы хотите остаться в одежде, а меня ее лишить! Вот если и вы будете в том же виде, тогда другое дело…

Г-жа Тербуш. Вы шутите, господин Дидро! Я не предлагаю вам ничего постыдного.

Дидро (разочарованно). Ах…

Г-жа Тербуш. Поверьте, мне доводилось видеть голого мужчину!

Дидро (по-прежнему разочарованно, с налетом лицемерия). Разумеется. Оставим это, оставим.

Г-жа Тербуш. И не одного!

Дидро. Надо же!

Г-жа Тербуш. И притом самых разных — красивых, уродливых, высоких, толстых, с маленькими членами, с огромными членами, с…

Дидро. Хорошо, хорошо, оставим это.

Г-жа Тербуш. Если вы полагаете, что их нагота меня волнует, вы заблуждаетесь: я не чувствую ровно ничего, по крайней мере с некоторых пор. Должна вам сказать, что ваша нагота вызовет у меня не больше эмоций, чем покрывало этой софы, или складки вашей тоги, или хотя бы эта подушка

Дидро (с досадой, про себя). Подушка? Любезней некуда. (К ней.) Да, но…

Г-жа Тербуш. Что?

Дидро. А если это вызовет эмоции у меня?

Г-жа Тербуш. То есть?

Дидро. Находиться в таком виде… перед вами…

Г-жа Тербуш. И что же?

Дидро. Вы не так уж непривлекательны… к тому же…

Г-жа Тербуш. Я ошиблась. Я читала вас, восхищалась вами, считала вас единственным человеком в Европе, способным быть выше некоторых условностей; я видела в вас простоту, невинность Адама до грехопадения. Неужто я была так глупа?

Дидро. Погодите! (Пауза. Он явно решается на что-то.) Значит, я снимаю тогу и ложусь, так?