Варенька. Только так? Ох, Миша, как страшно! И как ты мог с такою легкостью?..

Михаил. Нет, Варя, не с легкостью. Не могу я видеть, как ты губишь себя.

Варенька. Что же делать? Что же делать?

Михаил. Освободиться, разорвать цепь.

Варенька. Как разорвать? Ведь Сашка — цепь! Его разорвать, что ли?

Михаил. Не разорвать, а оторвать от отца. Помни, Варя, Саша — главная цель твоей жизни. Ты должна быть для него готова на все. Человека сделать из него — человека, который; может быть, будет одним из величайших проявлений Абсолютного, — вот твоя цель. А Дьякова — ты его не изменишь, — он всегда останется тем, что есть и из Саши сделает такое же, как он сам, животное… (Варвара плачет). Что ты? Обиделась? За него обиделась?

Варенька. Да, за него. Нельзя так. Ни о каком человеке так нельзя. И чем он виноват? Ах, Миша, если бы ты только знал, какой он хороший, чистый, любящий! Какое, золотое сердце! И что я с ним сделала!

Михаил. Варя, да ты все еще любишь его?

Варенька. Люблю? Ну, да, люблю, как брата, как сына, как дитя свое. Божье дитя… Животное? Но ведь и с животным нельзя делать то, что я с ним делаю. Помнишь, Миша, как мы детьми плакали, когда читали рассказ об этой собаке, которая позволяет себя убить своему господину и лижет ему руку, прежде чем умереть! Так вот и он: чтоб я с ним не делала, — хоть бы даже стала убивать его, — он и тут целовал бы мои руки, мои ноги, подол моего платья, защищал бы меня до последнего вздоха… Нет, не могу я вынести это раздирающей жалости, этой ужасной точки в сердце, когда обвиняешь себя в том, что разбил, разорвал чужое сердце. Ведь это убийство, хуже убийства. Легко сказать — освободиться. Но ведь я должна через него, через мертвое тело его… Или его, или себя… Нет, уж лучше себя!

Михаил. Послушай, Варя, скажи мне все, слышишь, все, как на исповеди… Мне нужна твоя исповедь, Я требую этого. Ты и теперь живешь с ним, как с мужем?