Варенька. Что с тобой? Опять голова болит?

Дьяков. Нет, ничего. Должно быть, все об этом думаю — о религии…

Варенька. О какой религии?

Дьяков. А помнишь, ты говорила, что у нас религии разные, — оттого-то нам так трудно вместе. А я вот не знаю, разные или не разные. Если бы мне только знать. Варя, какая у тебя религия. Отчего ты не хочешь сказать? Или я не пойму?.. И еще помнишь, ты говорила, что у одних глупых людей ум глупый, а у других — сердце. А у меня и ум и сердце глупое?

Варенька. Нет, Коля, сердце у тебя умное.

Дьяков. А если умное, значит, пойму. Только скажи просто. Разве нельзя просто? Знаешь, у меня был дядюшка. Ни в Бога, ни в черта не верил. Жена у него умерла. Он тосковал ужасно, а молиться не мог. Только раз покупал у мужика сено, на весах вешал и сам захотел свеситься. А мужик ему говорит: «Мы, говорит, с тобой старики, — нас вон где будут вешать». И указал на небо. А дядюшка и задумался. Думал-думал, да вдруг взял и начал молиться. Ну, так вот видишь, как можно просто сказать.

Варенька. Можно. Коля, да я не умею.

Дьяков. Не умеешь? И ты не умеешь? Оба, значит, не умеем. Вот горе! Ну что ж, ничего не поделаешь… Прости, Варя, я все не о том.

Она кладет ему руки на плечи и молча долго смотрит в лицо, улыбаясь.

Дьяков (тоже улыбаясь). Ну, что?

Варенька. А знаешь, Колька, может быть… может быть, я не уйду. Ты только скажи…

Дьяков. Что сказать? Ведь я не умею.

Она берет голову его обеими руками, кладет себе на плечи и тихим, однообразным движением руки, таким же, как у Полины Марковны, гладит по волосам и по щеке.

Варенька. Колька ты мой, Колька, хороший ты мой! Сашка! Катька моя!

Дьяков. Почему Катька?

Варенька. А разве не помнишь? Когда тяжела была Сашкою, — думала, девчонка родится и назвала ее Катькою. Любила-то как, больше, чем Сашку. Ну вот, ты у меня Катька. Катенька моя! Только плакать зачем, глупенькая?