ДЖЕЙН. Иногда годы, Мелисанда.
МЕЛИСАНДА. Долгие годы… и когда они куда-нибудь приходят, люди отпускают на их счет глупые шутки и очень громко кашляют, если они заходят в комнату, где больше никого нет. Наконец, они уезжают на медовый месяц, сообщая всем, и, прежде всего, газетчикам, где они его проведут, а потом возвращаются и начинают говорить о хлебном соусе. Джейн, это ужасно.
ДЖЕЙН. Ужасно, дорогая. (И добавляет с любопытством). Но как поступишь ты?
МЕЛИСАНДА. Как поступлю я? Как поступлю я, Джейн?
ДЖЕЙН. Видишь ли, Сэнди… я хотела сказать, Мелисанда… видишь ли, дорогая, это двадцатый век и…
МЕЛИСАНДА. Иногда я вижу, как он, закованный в броню, проезжает на коне под моим решетчатым окном.
ДЖЕЙН. Я знаю, дорогая. Но, разумеется, теперь они туда не мчатся.
МЕЛИСАНДА. И когда он проезжает на коне под моей комнатой, напевая себе под нос, я машу ему нежно-белой рукой, которую просунула сквозь решетку, и бросаю вниз что-нибудь в знак моего расположения, пустячок, который он может прикрепить к шлему, розу… возможно, всего лишь розу.
ДЖЕЙН (благоговейно). Мелисанда, неужели? Помашешь ему нежно-белой рукой? (Машет рукой). Я хочу сказать, это будет… ты понимаешь, очень уж смело.
МЕЛИСАНДА. Смело!
ДЖЕЙН (расстроено). Ну, я хочу сказать… разумеется, в те времена все было иначе.
МЕЛИСАНДА. А как еще он мог узнать, что я люблю его? Как еще он мог прикрепить мой подарок к шлему, отправляясь на битву?
ДЖЕЙН. Да, разумеется, только так.
МЕЛИСАНДА. А потом, победив в бою всех врагов, он возвращается ко мне. Я скручиваю простыни, связываю их в веревку, ибо меня заточили в моей комнате, и спускаюсь по ней к нему. Он сажает меня в седло перед собой, и мы вместе уезжаем в большой мир, вместе навсегда!