Кэттл (сочувственно). И сообщите, если вам так хочется, Хардэйкр, обязательно сообщите.

Хардэйкр (изумленно). Вы хотите, чтобы я сообщил об этом правлению банка? Да что с вами, Кэттл? Вы, наверное, выпили?

Кэттл. Нет. Только собираюсь. Выпьете со мной?

Хардэйкр (сердито). Не имею привычки пить без причины и повода, да еще в понедельник утром, когда дел по горло. Да и у вас их должно быть полно, Кэттл. Сколько я вас помню, вы всегда были завалены делами в эти часы.

Кэттл. Я постараюсь вам все объяснить.

Хардэйкр. Еще бы!

Кэттл (спокойно и мягко). Сегодня утром я проснулся в обычное время, принял ванну, побрился, надел костюм, в котором всегда хожу на службу. Позавтракал. Просмотрел «Таймс» и «Бирмингем пост». В обычное время вышел из дому и направился в банк. Шел дождь. Обычное дождливое утро, обычный брикмиллский понедельник. Я помнил, что сегодня должны зайти в банк вы и еще несколько важных клиентов. Я гадал, с кем мне предстоит завтракать сегодня в клубе. Как вдруг услышал голос…

Хардэйкр (угрюмо). Понимаю. Голос.

Кэттл. Сейчас, вы, должно быть, спросите, чей голос…

Хардэйкр. Нет, не спрошу, потому что это был ваш собственный голос. Вы разговаривали сами с собой.

Кэттл. Да, в какой-то степени. Но все это гораздо сложнее…

Хардэйкр. Ничего сложного. Вы сами себе сказали, что вам незачем идти в банк и заниматься делами, а лучше вернуться домой, пить виски и стрелять по игрушечным львам.

Кэттл (слабо протестуя). Я думал, вам будет интересно выслушать меня.

Хардэйкр (презрительно). Да, если бы это было что-нибудь путное. Но если это только то, что вы уже сказали, тогда лучше послушайте меня.