Изабелла. Молится, наверное. В эти часы он всегда молится.
Старый Ларун. В эти часы?! Скажите уж – круглые сутки! Готов побожиться, что все священники Тулона, вместе взятые, не молятся столько, сколько он. Впрочем, надо отдать ему должное: он грешил, пока мог. Ну а как больше не стало сил, принялся каяться. Старого грешника всегда в церковь тянет.
Беатриса. По-моему, и вам пора о том же подумать, сударь!
Старый Ларун, Что ж, сударыня, годиков этак через тридцать-сорок – пожалуй. Я еще, черт возьми, в самом соку! Кабы не этот дерзкий мальчишка, у которого хватает совести величать меня папашей, я б еще походил в щеголях! Хоть я и не так молод годами, зато телосложением никому не уступлю. Вот увидите – у меня еще сын и правнук в один день родятся.
Изабелла. Не обижайтесь на эту молодую особу, господин Ларун, она ведь, несмотря на столь юный возраст, собирается удалиться от мира…
Старый Ларун. Удалиться от мира?! Не иначе как с молодым человеком!
Изабелла. Да нет – в монастырь.
Старый Ларун. В монастырь?! Коли вы, сударыня, решили отдать богу душу, не лучше ли провести последний год с мужем, чем с монахами? Не позволяйте поповской шайке забивать вам голову всяким вздором. Поверьте мне на слово – а я человек честный, – настоящее наслаждение вы изведаете только в объятиях какого-нибудь складного молодца, остальное гроша ломаного не стоит! В свое время я сжег полдюжины монастырей и выпустил на волю несколько сотен молодых девиц. Ни об одном из подвигов своей юности не вспоминаю я с таким удовольствием.
Беатриса. Какое злодейство! Какое неслыханное злодейство!
Изабелла. И впрямь, мы до сей поры про это не слыхивали!
Старый Ларун. Девять из них стали графинями, три – герцогинями, одна даже королевой, и все они обязаны своим возвышением только мне.
Старый Ларун, молодой Ларун, Изабелла, Беатриса.