Жорж. Что стало бы с общественным строем?

Вероника. Вот уж что меня не беспокоят! Я не люблю полицию.

Жорж. Не любите полиции? Вы что же, воровка? Клептоманка?

Вероника. Я вам сказала, что я журналистка.

Жорж. Тогда вы должны любить полицию. Все порядочные люди любят полицию.

Вероника. За что?

Жорж. Она их охраняет.

Вероника. Охраняет? На прошлой неделе они меня... (Засучивает рукав и показывает ему руку.) Видите синяки?

Жорж. По ошибке?

Вероника. Нет.

Жорж. Значит, вы в чем-то провинились?

Вероника. Я участвовала в демонстрации.

Жорж. Зачем?

Вероника. Протестовала.

Жорж. Удивительно! Кому бы из нас двоих протестовать? Конечно, мне, но я вот не протестую. Никогда в жизни я не участвовал в демонстрациях. Сейчас, когда мне предстоит тюрьма, смерть, я принимаю мир таким, как он есть. А вам двадцать лет, вы вольны делать, что вам вздумается, вы вольны жить, как вам хочется, и вы еще недовольны. (Подозрительно.) В общем, вы красная?

Вероника. Розовая.

Жорж. А ваш отец? Ему это нравится?

Вероника. Нет. Он работает в «Суар-а-Пари».

Жорж. Вот это я одобряю! «Суар-а-Пари» — моя любимая газета Ваш отец — действительно порядочный человек. Наверно, он и рассуждает по-человечески. А вы не видите дальше кончика вашего носа. Я умею рассуждать. Я вижу будущее. Мало спасти человека, надо помочь ему жить. Вы подумали, что со мной будет завтра?

Вероника. Наверно, вернетесь к своим аферам.

Жорж. Вот и не угадали.

Вероника. Может быть, вы собираетесь стать честным человеком?

Жорж. Нет, этого я не сказал. Я говорю, что у меня нет теперь возможности быть нечестным. Мошеннику нужен оборотный капитал. Два хороших костюма, смокинг, дюжина рубашек, три пары ботинок, набор галстуков, золотая булавка, кожаный портфель. А у меня только эти лохмотья и ни гроша в кармане. Могу я в таком виде явиться к директору крупного банка?