Николай резко встает.
ШУСТОВ. Что, думаете, я сумасшедший? Да? Хочется уйти? Неохота связываться? О какое благородство! Как легко быть великодушным, оставить сумасшедшему скамейку! Сядьте! Да сядьте вы, кому говорю… вспылили словно мальчишка.
Изумленный Николай садится на свое место. Шустов достает из-за пазухи футляр с сигарой.
ШУСТОВ (протягивает футляр Николаю). Будете?
НИКОЛАЙ. Нет, спасибо.
ШУСТОВ. Как хотите… (Прячет футляр обратно.) Скажите прямо, вы что-нибудь пишете для себя?
НИКОЛАЙ. Да.
ШУСТОВ. Роман, разумеется?
НИКОЛАЙ. Разумеется.
ШУСТОВ. Меня интересуют откровенные сцены.
НИКОЛАЙ. Хм… это не ко мне…
ШУСТОВ. Вас это не занимает?
НИКОЛАЙ. Да почему же… Просто, я не заостряю на этом внимание… Я пишу психологический роман.
ШУСТОВ. Значит, вас физиология не интересует?
НИКОЛАЙ. Ну, можно и так сказать.
ШУСТОВ. А так сказать с личным у вас как?
НИКОЛАЙ. А это не ваше дело.
ШУСТОВ. Конечно не мое… Но, что вы на это скажете? (Достает из-за пазухи порнографическую открытку, показывает Николаю.) А! Баден-Баден! (Целует открытку.)
НИКОЛАЙ (брезгливо). По-моему гадость изрядная.
ШУСТОВ. Смотрите внимательно романист, это жрица грядущего. Настанет время, и люди освободятся от условностей, они будут счастливы, потому что все сведется к двум вещам – трате денег и адюльтеру. А потом наступит золотой век – вообще один только адюльтер будет.
НИКОЛАЙ. Меня тошнит от ваших фантазий.
ШУСТОВ. Я вам еще своего сокровенного не рассказывал.
НИКОЛАЙ. Да уж увольте.
ШУСТОВ. А как же смелость писателя? Слабо извращенца выслушать?
НИКОЛАЙ. Слабо. Да и не писательское это дело. В суде или в больнице пусть слушают.