Мария. Что ты мне на уши присел? Поехали уже! Скорее!

Мотоциклист. Мария Петровна, лучше, чем сейчас, не бывает. Куда скорее? Куда ты собралась? Война кончилась, лето, твой жив остался, на Урале все новенькое ждет, даже мамка, тебе только двадцать лет, до поезда три часа, мы едем мимо клеверного поля, вон оно, а про меня говорили, что синеглазый. Синеглазый еще?

Мария. Вроде…

Мотоциклист. Только постарел.

Мария. Да нет же… Выглядишь на свой тридцатчик.

Мотоциклист. Поцелуй тогда, Мария.

Мотоциклист улыбается, ямочки играют на обветренном сияющем лице.

Мария. Чё ты, с ума сошел?

Мотоциклист. Это ты дура. Щас приедешь и впрягёшься. И посмотреть будет не на кого. В тылу одни невесты, а мы, синеглазые, здесь еще…

Мария. Валяй к невестам и целуйся.

Мотоциклист. Расщедрись, жалко, что ли? Здесь у тебя все есть — все клевера, все любимые, всё будущее. Может так случиться, когда вернешься — будущее как песок утечет, и не заметишь. Но сейчас…

Мария. Да ты боишься просто.

Мотоциклист. Кто тебе сказал?

Мария. Подохнуть боялся, а жить — еще больше боишься.

Мотоциклист. Чё перевернула-то всё?

Мария. Ничё я не перевернула. Сама боюсь!

Мария Петровна быстро целует его в губы.

Дальше — пешком. Прощай-проваливай! Тебе ведь в штаб надо! А у меня есть клеверовое поле — вон оно, вон оно!

Мотоциклист. Не подорвись в поле. А целоваться не доучилась.

Мария. До тебя никто не жаловался. (Идет по полю.)