Разоблачения Григория Семенова и Лидии Коноплевой потрясли советских людей и прогрессивную общественность мира. Не смутили они только главных обвиняемых — членов ЦК ПСР, находившихся под стражей, а также эмигрантские круги ПСР. Они не признавали своей вины, отрицали свою причастность к преступлениям, раскрытым в книге Семенова и письмах Коноплевой. Более того, они решили предстоящий процесс превратить в трибуну для пропаганды и оправдания политики ПСР в Русской революции. Буржуазная пресса клеветнически утверждала, что Семенов и Коноплева — агенты ВЧК, попросту выполнили "заказ" РКП/б/. Все рассказанное ими о ПСР и ее ЦК — выдумка и потому не заслуживает доверия, а сам суд над эсерами — незаконен. Верховный революционный трибунал якобы уже заранее отштамповал "безвинным жертвам ВЧК" смертный приговор.

В статье "Иудин поцелуй" В.Чернов писал: "Бедного, слепнущего в тюрьме Донского большевистские варвары обвиняют в том, будто он занимался организацией подрывной работы в советском тылу, а на невинного Гоца возводятся обвинения в организации террористических убийств".

"Зачем нужен суд над эсерами? — задавали риторический вопрос меньшевики. — В революции боролись две политические партии, обе применяли одинаковые способы борьбы. Сейчас одна сторона победила. Ну и ладно. Кончено дело. Зачем вспоминать прошлое? Большевики не компетентны судить эсеров. Они — заинтересованная сторона. Партия коммунистов судит другую революционную партию, враждебную ей. Не будет беспристрастного суда." Таким был смысл заявлений всех, кто защищал правых эсеров. В таком плане велась политическая кампания за рубежом.

Советская пресса отвечала, что Верховный Трибунал судит людей, для которых Советская власть является до сих пор объектом ненависти, травли, борьбы "до победного конца".