- В этом-то, я думаю, все дело, - заметила Джоан. - Он решил, лучше смерть, чем потеря положения.

- Похоже на то.

- Надеюсь, когда тебе придет время уходить в отставку, ты сделаешь это не таким радикальным способом. - Я улыбнулся, а она добавила:

- А что ты будешь делать, когда придется все-таки уйти?

- Уйти? Я же только начал!

- А через четырнадцать лет ты станешь сорокалетней посредственностью, потрепанной, ожесточившейся… И будет слишком поздно изменить жизнь. Да и жить останется нечем, кроме никому не интересных лошадиных воспоминаний! - Такая перспектива вызвала у нее раздражение.

- Ну а ты, в свою очередь, станешь пожилой толстой дублершей-контральто, жутко боящейся потерять форму. А твои драгоценные голосовые связки с каждым годом будут становиться все менее гибкими.

Она засмеялась.

- Как мрачно! Что ж, я постараюсь не осуждать больше твою работу за то, что она лишена будущего.

- Но будешь осуждать ее из других соображений?

- Конечно. Ведь в самой основе своей это пустое, непроизводительное, развлекательное занятие, лишь побуждающее людей выбрасывать деньги и время на ветер.

- Так же, как и музыка, - согласился я, - За это ты будешь мыть посуду, - сверкнула она глазами, вставая и собирая тарелки, Пока я, допустив самую страшную для семейства Финнов ересь, отбывал наказание, Джоан снова взялась за портрет. Но близились сумерки, и, когда я явился с мирным предложением в виде свежезаваренного кофе, она согласилась оставить на сегодня свою работу.