На следующий день дом Ника Амато стал местом хорошо организованных горя и траура. Родственники Анны заполнили все углы. Каждый выполнял возложенную на него событием обязанность с торжественным выражением лица. Однако Анни ничем нельзя было утешить. Она лежала в постели ничком, прижимая к груди фотографию Марио, на которой он был запечатлен еще в детском возрасте.

Ник Амато сидел в кухне, перед ним стояла чашка с кофе, в руке он держал сигару. Лицо у Ника было серое и измученное; никто не смог бы обвинить его в смерти ни Дикси, ни Марио, но тем не менее он был в состоянии необычного нервного напряжения и вздрагивал от каждого стука.

Джо Ли стоял позади его стула, глубоко затягиваясь дымом сигареты. Взгляд его против воли обращался к дверям комнаты, где находилась Анни.

— К ней пошел священник, — проворчал Амато. — Он утешит ее.

— Думаете, ее можно утешить? — бледное лицо Джо задергалось в обычной гримасе.

— Он скажет ей, что это воля господня.

— Да? А что бы он сказал ей, если бы знал правду?

— Замолчи! Коннорс сказал, что Марио все выложил фараонам. А что, если там теперь знают, что нанять Эванса велел ему я? Он мог бы здорово навредить мне. А я могу навредить тебе. Не так ли?

— Послушайте, шеф! Мне надо кое-что сказать вам.

Амато уловил в тоне Ли что-то необычное. Он не повернулся, но в его маленьких свиных глазах появилось настороженное выражение.

— Отныне, Ник, я буду работать с вами. Вы меня хорошо поняли? Не на вас, а с вами. На равных началах.

— Я полагаю, у тебя есть основания так ставить вопрос. А? Говори. Я слушаю.

— Когда мы одержим победу в отделении профсоюза Клинкэннона, на его место сяду я. Мы разделим власть в отделениях профсоюза в доках. И станем партнерами.