Принцесса смотрела, как я расстегнул подпруги и снял седло. Конь стоял не двигаясь, опустив голову от усталости, пока Дасти, путешествующий с ним главный конюх, накрывал его взмыленное тело теплой попоной, чтобы лошадь не простыла.

- Вам не надо ничего доказывать, Кит, - сказала принцесса очень отчетливо. - Ни мне, ни кому-то другому.

Я в это время забрасывал подпруги на седло. Услышав такое, я остановился и в изумлении воззрился на нее. Никогда еще я не слышал от нее ничего столь личного, никогда при мне она не высказывалась столь недвусмысленно.

Наверно, мое горе отражалось у меня на лице слишком отчетливо… Я медленно закончил собирать подпруги.

- Я, наверно, пойду взвешиваться… - сказал я. Она кивнула. Спасибо, - добавил я.

Она снова кивнула и похлопала меня по руке знакомым жестом, выражавшим одновременно понимание и разрешение удалиться. Я повернулся, чтобы идти в весовую, и увидел, как к Каскаду решительно направляется один из распорядителей. Приближаясь, распорядитель пристально рассматривал коня. Распорядители всегда очень пристально рассматривают лошадей, когда есть подозрение, что с лошадью обошлись жестоко, но в глазах данного конкретного распорядителя светилось нечто большее, чем просто забота о животном.

Я приостановился. Мне стало тоскливо. Принцесса проследила мой взгляд, и снова заглянула мне в лицо. Я встретился с ней глазами и увидел, что она все понимает.

- Идите-идите, - сказала она. - Взвешивайтесь.

Я с благодарностью удалился, оставив ее разбираться с человеком, который, наверное, больше всего на свете хотел, чтобы меня лишили жокейской лицензии.

А возможно, и самой жизни. Мейнард Аллардек, бывший сегодня распорядителем на скачках в Ньюбери (о чем я временно забыл), имел множество причин, важных и не очень, ненавидеть меня, Кита Филдинга.

Наиболее важные причины были иррациональны, и потому бороться с ними было практически невозможно.