К некоторому неудовольствию Миллингтона, следить за Филмером постоянно я отказался. Во-первых, в конце концов он бы наверняка меня заметил, а во-вторых, в этом не было необходимости. Филмер был человек привычки: можно было заранее сказать, когда он выйдет из машины, когда отправится обедать, или подойдет к букмекеру, или усядется на трибуне, или появится около паддока. На каждом ипподроме у него было свое излюбленное место, откуда он смотрел заезды, излюбленный наблюдательный пункт над площадкой для парадов и излюбленный бар, где сам он пил большей частью пиво, а свою девушку накачивал водкой. На двух ипподромах он арендовал по отдельной ложе, а еще на нескольких был записан в очередь, причем пользовался своими ложами он, по-видимому, скорее чтобы побыть в уединении, чем для щедрых приемов.

Он родился на острове Мэн - в тихой оффшорной гавани вдали от Англии, посреди бурного Ирландского моря, и вырос в местности, населенной миллионерами, которые укрываются там, когда не хотят, чтобы налоговое ведомство страны драло с них три шкуры. Его отец был прожженный делец, и его умение стричь этих блудных овечек вызывало у всех восхищение. Молодой Джулиус Аполлон Филмер оказался способным учеником и по части добывания денег оставил отца далеко позади. А потом он перебрался с острова на более широкие просторы, и тут, как мрачно сообщил Миллингтон, они потеряли его след. Появился он на скачках только лет шестнадцать спустя, представляясь директором компании и храня полное молчание об источниках своих вполне приличных доходов. Готовя дело против него, полиция сделала все, что могла, чтобы раскопать его подноготную, но Джулиус Аполлон прекрасно умел пользоваться преимуществами оффшорных компаний, и ничего найти не удалось. Местом его постоянного жительства по-прежнему официально считался остров Мэн, хотя надолго он там не задерживался. Во время скакового сезона он проводил большую часть времени либо в отелях Ньюмаркета, либо в Париже, а на зиму совершенно исчезал из вида - во всяком случае, из поля зрения службы безопасности.