Я уже совсем собрался уходить, когда в дверь позвонили, и, чтобы Доротее не пришлось утруждать свои усталые ноги, я открыл дверь.

На пороге стоял низкорослый мужчина в возрасте от тридцати до сорока лет, нетерпеливо поглядывая на часы.

- Чем могу служить? - спросил я.

Он коротко глянул на меня и позвал через мое плечо:

- Доротея!

Несмотря на усталость, она вышла из комнаты Валентина и жалобно сказала:

- Он… в коме, я полагаю. Входите. Это Томас Лайон, который читал Валентину, я вам рассказывала.

Словно в раздумье, она довершила церемонию знакомства, взмахнув рукой и промолвив:

- Робби Джилл, наш доктор.

Робби Джилл был рыжеволос, говорил с шотландским акцентом, не умел понижать голос и вести себя у постели больного. Он принес в комнату Валентина медицинский чемоданчик и с щелчком открыл его. Оттянул пальцем веки больного и задумчиво пощупал хрупкое запястье. Потом в молчании занялся стетоскопом, шприцами и тампонами.

- Лучше будет положить его на кровать, - сказал он наконец.

- Он…? - с тревогой выговорила Доротея, оставив вопрос незаконченным и страшась утвердительного ответа.

- Умирает? - довершил Робби Джилл на свой грубоватый манер. - Через день или два я смогу сказать что-то определенное. Его старое сердце все еще замечательно сильно. Я не думаю, что он снова придет в себя, но это может произойти. Все зависит от того, чего он сам хочет.

- То есть как это - чего он хочет? - удивленно спросил я.

Доктор соизволил ответить мне главным образом, я думаю, из-за Доротеи, но также ради удовольствия чувствовать себя ученым, делящимся важными знаниями с невеждами.