Ниже формуляров располагались множество томов старинной энциклопедии и ряды книг в глянцевых обложках - жизнеописания недавно умерших победителей скаковых соревнований, их кипучая энергия, превращенная в бледные бумажные мемуары. Я встречал многих из этих людей. Мой дед был одним из них. Их мир, их страсти, их достижения канули в Лету, и юные жокеи, на которых я смотрел в десять лет горящими глазами, уже сами стали дедушками.

Я стал думать, кто же напишет биографию Валентина - весьма достойная тема, чтобы быть запечатленной. Старик упорно отказывался сделать это сам, несмотря на постоянные пожелания окружающих. Слишком скучно, говорил он. Ему был интересен сегодняшний мир.

Доротея вернулась с опозданием на полчаса и безуспешно пыталась разбудить брата. Я поведал ей о своем звонке доктору, и это не удивило ее.

- Он говорил, что Валентина следует поместить в больницу, - сказала она. - Валентин отказался ехать. Они с доктором поругались. - Она пожала плечами, выражая покорность судьбе. - Я предполагаю, что доктор со временем приедет. Он всегда так делает.

- Я должен покинуть вас, - произнес я с сожалением. - Я уже опаздываю на встречу… - Я поколебался. - Ваша семья случайно не католики? - нерешительно спросил я. - Я хочу сказать… Валентин вроде бы просил, чтобы позвали священника.

- Священника? - Она была удивлена. - Он бессвязно болтал что-то все утро… Он уже теряет рассудок… но старый безбожник никогда бы не попросил позвать священника.

- Я просто думал… возможно… последнее напутствие?

Доротея подарила мне взгляд, полный нежного сестринского раздражения.

- Наша мать была католичкой, но отец - нет. Куча ерунды, как обычно говорил он. Валентин и я выросли вне церкви, и нам от этого не было хуже. Наша мать умерла, когда ему было шестнадцать, а мне - одиннадцать. Для нее была заказана поминальная месса. Отец взял нас туда, но потом говорил, что его от заупокойной службы бросило в жар. Как бы то ни было, Валентин не особенно много грешил, если не считать ругательств и прочего в том же роде, и я знаю, что, будучи так слаб, как сейчас, он вряд ли захотел бы, чтобы ему надоедал священник.