- Мама? - спросил я, как только меня соединили с Лондоном. - Это Ал.

- Александр, - автоматически поправила она, е одобряя моей аббревиатуры. - Ты из Шотландии?

- Да. Как там старина?

- Твой отчим, - с оттенком упрека в голосе произнесла она, - отдыхает.

- Э-э-э… где? В госпитале? Или в лучшем мире?

- В постели.

- Так он жив?

- Конечно, жив.

- Но твоя открытка…

- Ничего страшного не случилось, - холодно сказала мать. - У него были какие-то боли в груди, поэтому он неделю провел в клинике. Но сейчас уже дома.

- Может, мне лучше приехать? - из вежливости спросил я. - Тебе нужна помощь?

- За ним ухаживает фельдшер, - ответила мать.

Мне иногда казалось, что несокрушимое хладнокровие моей матери проистекает из неподдельного дефицита эмоциональности. Я никогда не видел ее плачущей, даже в тот день, когда ее первый муж, мой отец, погиб в результате несчастного случая на охоте. Для меня, тогда семнадцатилетнего, внезапная смерть отца явилась сильным потрясением. Мать же не пролила ни слезинки и требовала, чтобы я держал себя в руках.

Через год, оставаясь невозмутимо спокойной даже во время церемонии бракосочетания, она вышла замуж за Айвэна-Джорджа Вестеринга, баронета, владельца пивоваренного завода, одного из столпов Британского Жокейского Клуба. Мой отчим не был деспотичен, он даже отличался щедростью и широтой натуры. Вот только моего образа жизни он не одобрял. Поэтому я и он были не более чем вежливы друг с другом.

- Как он чувствует себя сейчас? - спросил я.

- Ты можешь приехать, если хочешь, - сказала мать. - Как сам решишь, - добавила она как бы между прочим.

Мать держала себя в руках и говорила ровным голосом, но в ее словах слышалась непривычная для меня просительная интонация.