Мы успели крупно поссориться ещё прежде чем добрались до Олбани. Из-за какой-то чепухи, которую она сказала, повторяя, как попугай, мнение Уилмы. И я попросил её: ради Бога, пусть сделает такую любезность, начнёт быть самой собой и перестает быть дешёвой имитацией Уилмы. А она сказала мне, что Уилма - чудеснейшая женщина, какую она когда-либо встречала, и что Уилма так много для неё делает, и мне следует быть благодарным, вместо того, чтобы говорить разные гадости по этому поводу, и что это обязанность любой жены - совершенствовать себя, и она хочет, чтобы я ею гордился, и что мне помогает то, что она так близка с Уилмой, по сути дела её лучшая подруга, а я хочу запереть её в тюрьме, или что-то в этом роде, так, чтобы у неё не было никаких друзей, сделать из неё монахиню, или что-то в этом роде. А потом она отодвинулась от меня так далеко, как только могла, и всплакнула в совершенно не свойственной ей манере. Со сдержанными всхлипами, полными страдания и достоинства. Уж лучше бы она поплакала так, как, бывало, раньше это делала. Выпучив глаза, со сладострастным воем, с обилием фыркающих и хлюпающих звуков.

- Классный намечается уик-энд, правда? - сказал я.

- Божественный, - проговорила она с отсутствующим видом.

Движение было оживлённым, но, из чувства досады на неё и на себя самого, я гнал машину слишком быстро, так что мы добрались до Лейк-Вэйл в без чего-то пять. Я посмотрел на карту с пометками. Её имение находилось на противоположной от деревни стороне озера. Мэйвис сидела, подавшись вперёд, явно взволнованная при виде усадьбы. Это она заметила указатель. Лакированную табличку, подвешенную на кованом железе, с именем, начертанным на меди беглым почерком, с маленькой буквы, как на торговом знаке: "феррис". Я повернул налево и проехал по узкой посыпанной гравием дороге в направлении озера.

Если бы не такие очевидные вещи, как тянувшиеся туда электрический и телефонный кабели, то петляющая просёлочная дорога наводила бы на мысль, что вы направляетесь к ветхой лачуге.