Крыша рухнула. Потом жестью. Тот же результат. Третья попытка обещает быть удачной. В трехметровом заборе, сложенном из огнеупорного кирпича, скорее всего, позаимствованного на ремонтно-механическом заводе, имелись широченные двухстворчатые металлические ворота, в которых свободно разъедутся две тачанки. Правда, в щель между створками виден был стоявший во дворе черный «мерседес-600». На створках ворот какой-то доморощенный художник изобразил двух сражающихся русских богатырей в шлемах, кольчугах и на вздыбленных, вороных конях. Копьями богатыри оперлись друг другу в щиты — кульминация поединка. Почему-то оба русских богатыря были чернобороды и с типичными цыганскими лицами.

Дальше по этой стороне был треугольный клочок пустующей земли, новая улица под углом вливалась в старую дорогу, всю в колдобинах. Старуха в лохмотьях, бредшая навстречу, свернула на пустырь, наклонилась за пивной бутылкой, вытряхнула из нее пену и положила в сумку, где, судя по звону, лежали другие. Когда старуха разогнулась, боязно, словно ожидала прострела радикулита, он узнал ее. Олька Макеева поседела, ссутулилась, обрюзгла и выглядела еще забитее. С отменой диктатуры она не стала свободнее. Макеева шагнула навстречу ему и подняла голову. Он не разглядел ее глаза, их как бы и не было, терялись под насупленными бровями, но понял, что его узнали. По лицу Ольки пробежал испуг и сразу сменился ожесточением, с каким долго и бесцельно бьют что-то очень ненавистное. Она наклонила голову и быстрее пошла вперед.

Ему стало стыдно, будто его самого застукали за собиранием бутылок. Он сделал вид, что не узнал Ольку. Минуя его, Макеева что-то произнесла. Не поздоровалась, потому что фраза была длинная, и не упрекнула или оскорбила, потому что тон был нейтральный. Может быть, сообщила какую-то свою правду жизни? Ему хотелось развернуться, догнать Ольку и спросить, что она сказала, но знал, что никогда не сделает это.