И напрасно.

Никакой романтики в драке "один против всех" нет. Это в песнях да в рассказах подвыпивших ветеранов все складно, весело и гладко. В реальной жизни иначе. Пот, кровь, грязь, многочасовые переходы, засады по нескольку суток, хроническая простуда от лежания на холодной земле, недосып, набившийся за шиворот песок, траурная кайма под ногтями, стоящие колом носки, ободранные руки, синяки от ремней, сбитые ноги, мозоли на руках от шершавых рукояток любимой штурмовой винтовки. Этого еще никто и никогда не избегал - ни мальчишка-новобранец, месяц проваландавшийся в мотострелковой учебке, ни битый жизнью зубр-спецназовец из элитного подразделения военной разведки. Воинская служба - она и в Африке остается воинской службой. Просто кого-то насильно забривают на отдачу "священного долга" государству, а кто-то идет добровольно.

Влад был из второй категории.

Причем понятие "священный долг" Рокотов понимал несколько шире, чем лопоухий призывник или курсант военного училища. Он дрался и за себя, и за того парня, измеряя справедливость боя не политическими интересами Кремля, а собственными мироощущениями. И ставил на первое место защиту слабого, не обремененного чиновничьими привилегиями человека.

И именно поэтому никакой передышки в ближайшем будущем у Рокотова не предвиделось...

В паре десятков метров от Влада ворохнулся бурьян и кто-то громко сглотнул.

"Ага! - биолог развернулся на звук и перекатился в тень здоровенного лопуха. - Все-таки сдвинулись с места! Не усидели. Что ж, придется наказать..."

Рокотов сполз в пересохшую канаву, по-пластунски добрался до осыпавшегося песчаного холмика и очутился точно позади пробирающихся сквозь заросли троих мужчин, вооруженных новейшими бесшумными винтовками.

Дождавшись момента, когда троица вплотную приблизилась к первой грядке подсолнухов и остановилась, дабы перегруппироваться, Влад поднял автомат стволом вверх и громко сказал: