- Ну, чего орешь?

Петрович отнял руки от перекошенного лица и, глядя на Юрия выпученными глазами, с неожиданной откровенностью ответил:

- Так страшно же, м-мать...

- А ты думал, они будут выглядеть так, будто просто заснули? - снова надвигаясь на бригадира, спросил Юрий. - Думал, тебе останется только снять над ними шапку и пустить слезу? Нет, сволочь старая, тебе все это будет сниться до самого конца твоей поганой жизни!

Тут он замолчал, заметив, что бригадир пытается неумело перекрестить его трясущейся рукой.

- Эй, - озадаченно сказал Юрий, - ты что, совсем спятил? Что ты делаешь, придурок? Не надейся закосить под психа, со мной этот номер не пройдет.

- Господи, - забормотал Петрович, - Господи, Господи, Гос-с-с... Пить брошу, молиться стану.., курить брошу, Господи, спаси и помилуй... Уйди ты от меня, Христа ради, мертвый ведь ты, а мертвым лежать полагается...

Юрия осенило.

- А, - сказал он, - так ты у нас, оказывается, еще и мистик? Зря. От меня крестным знамением не отмажешься. Живой я, Петрович. А вот ты можешь ненароком и подохнуть, если сию минуту не перестанешь валять дурака.

- Живой? - недоверчиво переспросил бригадир.

- Живой, - подтвердил Юрий. - Не веришь? На, потрогай.

Он протянул руку, и Петрович, к его немалому удивлению, действительно с опаской прикоснулся к его рукаву.

- Живой, - сказал Петрович, - слава те, Гос-с-с... А ч уж думал...

- Давай, - сказал Юрий, беря его за грудки, чего бригадир, кажется, даже не заметил, - давай, сволочь, расскажи, о чем ты думал, когда все это затевал. Расскажи, а я послушаю. Ну, говори!

***

Виктор Павлович Алябьев плохо переносил жару, потому что к пятидесяти годам вдруг начал тучнеть. Тут не помогали ни тренажеры, ни диеты, ни даже ежедневно выкуриваемая пачка сигарет - вес рос, пока не достиг ста двух килограммов, после чего процесс прекратился так же внезапно, как и начался.