— Если человек вашей профессии, — злобно сказал он, — отказывается от двух сотен долларов, значит, творится что-то неладное.

Я и это пропустил мимо ушей. Взял из пепельницы толстую красную спичку и поднес к глазам. Тонкие желтые грани, белая этикетка с надписью: «Розмонт. X. Ричардс 3…» — остальное обгорело. Я переломил спичку пополам, соединил концы и швырнул ее в мусорную корзину.

— Я люблю свою жену, — неожиданно сказал он, обнажив белые крепкие зубы. — Звучит пошло, но это так.

— Они жили счастливо и умерли в один день…

— Зато она меня не любит, — процедил он сквозь зубы. — И неудивительно. Последнее время мы не ладили. Она привыкла к веселой жизни. А у нас… у нас ей было скучно. Мы не ссорились. Линда умеет держать себя в руках. Но от такого мужа, как я, радости мало.

— Скромность украшает человека.

Его глаза заблестели, но он сдержался:

— Хватит вам иронизировать. Послушайте, Марло, вы как будто человек приличный. Я знаю, мать не станет просто так выбрасывать на ветер двести пятьдесят долларов. Может, дело не в Линде. Может, тут что-то еще. Может… — он запнулся, а потом, смотря мне прямо в глаза, медленно произнес: — Может быть, дело в Морни?

— Очень может быть, — оживился я.

Он поднял перчатки, ударил ими по столу и положил их опять.

— Тут я действительно свалял дурака, — сказал он. — Но я не мог предположить, что она узнает об этом. Очевидно, Морни звонил ей. А ведь обещал не говорить.

Все ясно.

— И сколько же вы ему должны? — спросил я.

Ясно, да не совсем. Он опять заподозрил что-то неладное:

— Если он звонил ей, то рассказал бы. А она — вам, — неуверенно произнес он.