- Переноси огонь на левый фланг! Видишь, танки там все нажимают? Помочь надо. А эти, черт с ними, пускай улепетывают!

- Что же Корякин не поддерживает Бурова? - Глазков, обернувшись, разом все оценил, осекся на полуслове. - Беда, что ли, а?..

- Остаешься за меня! - приказал Кузнецов. - Я туда, на гребень. Бей, бей по танкам, молоти. Нельзя их пускать на высоту. Слышишь, Василий, нельзя! Не жалей снарядов!

- Есть! Все выполним как надо.

- Ну, я туда, к Корякину. Скоро вернусь.

- Осторожнее, командир! - Голос Глазкова догнал Кузнецова, когда он уже выбрался из лощины.

До корякинского орудия было метров сто. Запыхавшись, продирался Кузнецов через кустарник, забрав чуть ниже гребня с другой, тихой стороны. Намокшие шлем и куртка, набрякшие сапоги были тяжелы и тесны, и автомат казался пудовым. Он бежал, жадно нащупывая взглядом то место, где должно находиться орудие, но все еще не видел его и не слышал, и тревожное предчувствие беды нарастало с каждым шагом. По ту сторону гребня рвались снаряды, то один, то другой, пущенные второпях, бесприцельно, проносились с гулом и шелестом выше, над головой, - воздух при этом густел, становился тугим, - и взрывы их вспыхивали багрово в темной немой дали, не тронутой боем. Автоматная стрельба доносилась сюда приглушенно, отгороженная гребнем, не приближалась и не удалялась, и Кузнецов подумал, что Буров со своими держится. Но и немцы не отходят. В трескотне и грохоте боя он отчетливо различал голос своего орудия - из тысячи других, наверное, узнал бы его - и порадовался за свой расчет, за Глазкова, за так удачно проведенную молниеносную схватку с танками.

И вдруг на самом гребне он увидел орудие Корякина. Контурно, резко обозначалось оно на фоне серого неба, ствол слегка задран, словно артиллеристы намеревались ударить по дальней цели. Но оно мертво молчало, и танки уже не били по нему, не встречая его огня, считая, что с ним покончено, - они били теперь по буровским окопам, по высоте и по его, Кузнецова, орудию, вступившему с ними в схватку.