Кузнецов замер, ошеломленный. Но подумал не столько о себе, хотя просто чудом избежал смерти, сколько о погибших артиллеристах: "Все. Теперь даже и не похоронишь, они уже похоронены..."

Он вернулся к себе. Ребята сидели на снарядных ящиках, отдыхали. Молча поднялись при его появлении, и Глазков удивленно спросил:

- Живой, командир? Камень с души...

Но радость его была сдержанной, и Кузнецов почуял недоброе.

- А у вас что? Все целы?

- Замкового наповал, - тихо ответил Котов. - Осколком. Вон лежит.

Кузнецов приподнял плащ-палатку, но лица Сименцова не разглядел, оно смутно белело в темноте, и он с жалостью сказал, прикрывая его опять:

- Вечная память. С теплой кухни да под пули... - Сел вместе со всеми на ящики. - Кто останется, напишет ему домой. Как все было. Похоронка сама по себе... Героем пал наш товарищ, так и напишите. К награде бы надо... И, помолчав, вздохнул тяжело: - Ладно, после боя похороним. Пускай напоследок с нами побудет...

- Думаешь, опять полезут? - спросил Глазков.

- Обязательно. Дров мы им порядком наломали. Значит, полезут, не стерпят. Нужна им эта высота, как кость в горле застряла.

- И радиста вот зацепило, - Котов указал на сидевшего тут же с перевязанной рукой Тимофея.

- Как, Тимофей, вниз пойдешь? - спросил Кузнецов. - Или ничего, потерпишь до утра? Выбирай, воля твоя...

Радист вскочил, вытянувшись:

- Товарищ командир, рация ведь цела! Зачем же вниз? - В голосе обида послышалась. - Рана так себе...

- Ну, ну, - согласился Кузнецов. "Вот и этот, как Сименцов, свое ищет... ведь право имеет уйти, так нет. А молодец саратовский". И повернулся к Глазкову: - Все полегли корякинцы, все до единого. Орудие вдребезги, но это уже в последнюю минуту, миной.

- Кто же стрелял? Неужто один?