- Товарищ старший сержант, - сразу же выдвинулся навстречу Сименцов. Мокрое лицо его улыбалось. - Я пришел, товарищ командир. Совсем. Опять к вам.

"Пришел... На гибель свою, может, пришел, нашел время".

Кузнецов кивнул ему:

- Потом, потом разберемся. - И шоферу Головину: - Заводи машину. Глазкову бросил, проходя мимо, к кабине: - Отцепить орудие!

- Что случилось? - Глазков отставил котелок на крыло. Высокий и мощный, он тревожно посмотрел на командира сверху, с высоты своего громадного роста.

- В бой идем, на высоту, - ответил Кузнецов. - На это "Сердце", будь оно неладно. - Он вкратце разъяснил задачу сгрудившемуся вокруг него расчету. Все притихли, дожидаясь от него еще чего-то, что могло бы прояснить обстановку до конца. - Готовить орудие, боекомплект, сухой паек.

- Орудие всегда наготове, - сказал Глазков. - Только зачем его отцеплять?

- Прокатиться надо на машине, приглядеться, где лучше на высоту залезть. Я скоро. И сразу пойдем. Корякин следом за нами.

- Опять мы, - хмыкнул Егор Котов, заряжающий. - Чуть что - опять наше орудие затыкай глотку фрицам. Ведь только что из боя вчера. И какого боя... Толком еще и не отошли, не оклемались. Промокли насквозь к чертовой матери. На себя-то взгляни.

"Старослужащие", те, которые уцелели из прежнего расчета, а их только двое и осталось - Глазков да Котов, говорили с Кузнецовым на "ты", и это не было какой-то фамильярностью. Просто они, все трое, вынесли такое обращение из прежних боев, как бы молча условившись о той незримой, порой товарищеской близости, какая рождается в общем трудном и опасном деле. Когда граница между жизнью и смертью размыта настолько, что практически не существует. Когда жизнь зависит не только от случая, удачливости, но и от умения твоего и твоих товарищей по оружию. Именно это давало им право на такое обращение, оно сближало их, но не мешало Кузнецову оставаться командиром, а Глазкову и Котову - его подчиненными.