Толстяк, похоже, был в явном недоумении.

— Нет, прибор не врет! — изрек он. — Пульс у него — 60 ударов в минуту.

— Но ведь была фибрилляция! — пискнул Энрикес. — Вы не будете этого отрицать, профессор!

— Была… — задумчиво ответил усач, потирая пятый подбородок. — И исчезла в течение двух секунд. Больной в сознании…

— Совершенно верно, — поддакнул я, — в здравом уме и трезвой памяти.

— Не ощущаете головокружения? — поинтересовался вынырнувший из-за спины толстого профессора маленький седовласый сеньорчик — вылитый доктор Айболит.

— Нет, — ответил я, — по-моему, у меня даже температура нормальная.

— Очень может быть, — улыбнулся Дулитл, — наверно, вам было бы интересно узнать, что пять минут назад она у вас была 35,2.

Мне это было действительно очень интересно. Правда, я не помнил, какая температура считается нормальной. Насчет того, что она у меня нормальная, я сделал вывод только потому, что не чуял ни жара, ни озноба.

— Профессор Кеведо, — сказал толстяк, по-тараканьи пошевелив усами, — а вам не кажется, что все это попахивает мистификацией?

— Я тоже склонен так считать, коллега! — улыбнулся Айболит. — Правда, если допустить, что больной может симулировать кому или фибрилляцию сердца…

— Их можно симулировать электронными средствами на приборах, — не поняв тонкого юмора профессора Кеведо, прорычал усач, потрясая брюхом.

— Мадонна! — взвыл доктор Херардо. — Сеньор Мендоса, вы понимаете, в чем вы меня обвиняете? Это оскорбление! Я в суд подам! Здесь минимум семь свидетелей! Это публичное оскорбление!

— Коллеги, — примирительно произнес профессор Кеведо, — не будем проявлять далеко идущую горячность. Предлагаю перейти ко мне в кабинет.

Светила выкатились из палаты, за ними все остальные, кроме сонной Сусаны, видимо, полностью похоронившей в душе мечту смениться с дежурства, и свеженькая, отоспавшаяся Пилар.