Комиссар Теодор Кристен продолжал невозмутимо барабанить по столу пальцами. Слушая, он мысленно сопоставлял все версии и их взаимосвязи. Пожалуй, этот случай по его части. Как будто не случилось ничего, что выходило бы за рамки закона и привлекло бы к этой паре внимание полиции. Ему не хотелось за тем, что было сказано, видеть злой умысел, иначе его интерес к делу не сулил бы его участникам ничего хорошего. А Теодор Кристен был не из тех, кто наслаждается чужим горем. Копание в темных сторонах людской натуры не доставляло удовольствия его незаурядному уму, он стремился сохранить высокое мнение о своих милых и разумных соотечественниках. Любил людей, цветы и бабочек. Людей — за ум, цветы — за краски и аромат, бабочек — за красоту и нежность.

Тем не менее вопиющие противоречия в утверждениях сторон не заметить было нельзя. Этот человек с повадками джентльмена — не джентльмен, раз говорит неправду. А, судя по всему, он лгал, иначе Сандра, весьма спокойная, порядочная женщина, не оказалась бы на грани обморока. Потрясение её было неподдельным, уж в людях-то Кристен разбирался. Каким же все-таки был Элмер Хант? Не зная его, комиссар много о нем слышал, и только хорошее. Но кто знает?..

— Вы никогда меня не видели, мистер Исмей… — растерянно повторила Сандра, судорожно сжимая руку сына.

"Александра Секки — не истеричка, — думал комиссар, — иначе она устроила бы здесь дикую сцену".

Кристиана Исмея оценить он уже не успел, ибо в зал торопливо вошел молодой человек, ища глазами доктора Бисса. Склонившись в его уху, он начал о чем-то взволнованно рассказывать. Доктор Бисс слушал, сурово сжав губы. То же повторилось и с судьей. На этот раз они все вместе что-то возбужденно обсудили, и в результате судья взглядом пригласил комиссара подойти.