Глубоко задумавшись, страдая от тяжести в висках, он вдруг сообразил, что на этот день к судье в Сент-Мориц вызваны Кристиан Исмей и Сандра с сыном. На встречу он опоздал, успев все-таки оценить положение дел и составить свое мнение об англичанине.
О содержании беседы комиссару сообщил судья Бюрген, который Сандру знал и уважал, но Кристену показалось, что достопочтенный Бюрген не придавал её рассказу особого значения. Судья был человеком интеллигентным, но, изо дня в день занимаясь тяжбами официантов, горничных, проводников и окрестных крестьян, вряд ли мог настолько глубоко постичь психологию, чтобы заметить оттенки поведения и слов Сандры.
Бюрген пересказал ему беседу гораздо проще, чем излагала дело Сандра, опустив при этом детали, которые и убеждают в правдивости свидетеля. Вдова требовала признать права Нино на наследство Элмера Ханта или хотя бы на его часть, считая, что он имеет на это полное право. Однако доказать отцовство Ханта она не могла, не могла представить ни свидетелей, ни документов, ведь о её романе с Хантом никто не знал, кроме отца — старика Грози, который давно умер.
Правда, у неё дома была старая фотография Элмера, полученная при расставании девятнадцать лет назад. Но с помощью фотоснимка, который можно добыть как угодно, тяжело вести спор о правах на наследство, это каждому ясно.
Исмей, не собираясь спорить с Сандрой, только напомнил о существовании брата Ханта Генри, который был жив-здоров и в отсутствие Элмера занимался делами фирмы. И ещё он упомянул о средствах, позволяющих воспрепятствовать Нино Секки обращаться с претензиями к семейству Хантов.
Эти несколько слов Кристен слышал, потому что вошел в кабинет судьи Бюргена на завершающих пассажах речи Исмея. С той минуты в лице комиссара Кристена Сандра Секки приобрела надежного защитника и, как бы ни загрубела душа её от нелегкой жизни, все же почувствовала, что в своем отчаянном положении не одинока. Почувствовала в тот миг, когда её глаза встретились со взглядом Кристена, твердым и неумолимым, который едва не погасил вдруг вспыхнувшую в ней надежду. Она молчала, молчал и Исмей, которого весьма удивило появление комиссара.