— Ваши показания, — заметил, усаживаясь за стол, Кристен, — были не слишком откровенны. Я имею в виду восхождение на стену.

Верди занервничал. Не потому, что совесть его была нечиста — он не лгал. Но его удивило, что комиссар ему не доверяет. Правда, он умолчал о чувствах, охвативших его, когда он коснулся скобы Фихтеля. Это был страх, и молчал он только потому, что снял со стены проклятие.

— Я собирался с вами поговорить, комиссар. Была проблема, которая не покидала меня все время восхождения. Я боялся сорваться вниз. Однажды даже решил, что вот-вот упаду и сорву своего напарника. Можете спросить его. И я велел ему отвязаться, объясняя тем, что канат опутал мне ноги. Он сам меня не видел, был за уступом, но мне поверил, не запаниковал, а спокойно остался на месте. А как вы догадались?

— Вспомнил Пике. Почему сорвался именно он, человек, не веривший в предрассудки?

Верди молчал.

— Что-то должно было его встревожить, а испугавшись, он был уже не так внимателен.

— Знаете, тогда говорили, что утрата маленькой дочери расшатала его нервы и ухудшила реакцию, — сказал итальянец, но комиссара это не убедило.

— Послушайте, — Верди в упор взглянул на Кристена, — у вас есть основания заниматься расследованием гибели Ханта и Секки?

Кристен не был готов к неожиданному вопросу, поэтому только буркнул, что его всегда занимали трагедии, безвременно обрывавшие чью-то жизнь.

— Идите спать, милый Верди, и не ломайте голову. Пойдете завтра на стену?

— Нет, комиссар, не пойду, потому что боюсь. Может быть, я трус?

— Вы осторожны, мой дорогой друг, и я этому рад. Спокойной ночи.

Он снова вышел на улицу. Ветер начал стихать, но наверху, среди скал, он выл и визжал, грохотали летящие камни.

Комиссар поднимался в кромешной тьме. Не зная толком, зачем лезет на гору, он хотел оказаться подальше от людей, там, высоко, где место только сильным и ловким. Пытаясь сосредоточиться, он искал одиночества и близости к бескрайнему пространству.