«Кутюрье… – подумал еще Кузя. – Кутюрье небось какой-нибудь строгал…» Не любил Марк Куз всех этих новых слов – «кутюрье», «презентация», сказали бы просто: «Портной представляет народу…» А то начнут перья топорщить: «Презентация новой коллекции…» Мудаки…

Не мог Кузя сосредоточиться, хотя и очень хотел. И посетитель, пристально глядя в помятое лицо журналиста, отлично понимал его состояние. И противно было Кузе, что тот понимает и видит, что Кузе это претит.

– Вы, простите, не освободились еще? – спросил Калмыков, не ответив на вопрос. Довольно фамильярно спросил – это Кузя тоже отметил.

– Освободился. Я уже домой собираюсь.

– Так, может быть, по дороге поговорим? Зайдем куда-нибудь?

Калмыков уже резвился, только что не подмигивал.

Кузя хмыкнул.

– Можно и зайти, – он прикинул, сколько у него осталось денег. На пару коньяка, пожалуй, хватит. Недоставало еще, чтобы этот хлыщ угощать стал. До этого доводить уж никак нельзя. Лицо хоть и похмельное, но держать нужно. Без этого – все, пиши пропало. Вся репутация псу под хвост.

На улице Кузя снова почувствовал, что теряет сознание. Стена ослепительного солнечного света, казалось, сейчас собьет его с ног. Кузя провел рукой по лицу, мгновенно покрывшемуся потом, сунул ее в карман пиджака и крепко сжал ладонь в кулак. Как всегда, помогло. Дурнота ушла, предметы и люди вокруг снова стали реальными, и, ускорив шаг, Кузя потащил нового знакомого через цепной мост, к одному из бесчисленных крошечных кафе-распивочных.

Через три часа, в которые растянулась беседа с Калмыковым, Кузя, пошатываясь, вошел в тесный подвальчик обменного пункта на улице Марата. Улыбчивый охранник запер за ним дверь на щеколду – Кузя оказался последним. Поменяв двести долларов, он растерянно замер перед дверью, не соображая, как выйти из помещения.