Уличные светильники, размещенные на высоких столбах дороги, пересекавшей микрорайон, по вечерам не светили — у города не было денег, чтобы заменить перегоревшие лампочки.

Возле домов стояли многочисленные ларьки. Витрины их забивали разнокалиберные бутылки с этикетками разных цветов, с названиями, которые должны были вызывать у пьющих неутолимую жажду познания: «Московская», «Столичная», «Перцовая», «Рябиновка», «Зубровка», «Спотыкач», «Метакса»… Всего и не назовешь. И хотя «заморские» коньяки и водки создавались умельцами в этом же городе, многие, покупая их, верили, что приобщаются к питейной культуре Запада.

К вечеру все проезды между домами забивали подержанные иномарки, прибывшие из Японии в количествах, трудно поддающихся учету.

В замкнутом мирке местных автомобилистов существовали градации, позволявшие судить по тугости мошны о состоянии человека, и в первую очередь с этой целью на учет брались «тачки».

Владельцы машин четко распределялись по категориям. Те, у кого были «Шкоды», именовались «шкодниками». Имевшие «Вольво» попадали в «вульвисты». И это слово произносилось так, чтобы вызвать ассоциации с неким телесным органом. Владельцев «Хонд» относили к разряду «хондюков». Высшие категории владельцев машин — «кэдди» — имели «Кадиллаки» и «мерсы» — рулили «Мерседесами».

Когда в разговорах произносились слова вроде «кэдди Винокуров» или «вульвист Косой», говорившие понимали, о ком идет речь. Они следили друг за другом пристально.

По ночам стада диких иномарок, непонятно, по каким причинам, просыпались, и сирены их сигнализаций начинали бешено выть, причем каждая своим голосом. Одни орали с истерическим подвыванием, другие дробили тишину басовитыми стонами, третьи визжали и мяукали, заставляя обитателей спального микрорайона пробуждаться в колючем страхе.

Не менее, чем ревущие во тьме ночи машины, Прахова раздражало необъяснимое стремление сограждан делать все так, чтобы это выглядело «по-иностранному».