Короткие гудки…

Чего это он? Такое вот «срочно зайди» могло означать только одно: очередное чепе. Кого-то убили. Замочили. Шлепнули. Рванули. И не просто «кого-то», а о-го-го кого! В иных ситуациях срочности не наблюдалось бы.

— Тут появится Перехвалин, — сказал Турецкий, выходя, секретарше, — пусть сидит и ждет. Хоть до посинения. Я у Меркулова.

Интересно, кого же? Так думал Турецкий, проходя кривыми коридорами, минуя лестницы и поднимаясь на «хозяйский» этаж, где размещались кабинеты генерального прокурора и некоторых его замов.

Утром жена, естественно, не разговаривала, ибо никак не желала понять, что посиделки со Славкой — это не сплошные пьянки или, не дай бог, какие-нибудь «баб-кроллы», а продолжение все той же проклятой работы, только вынесенной за служебные стены. Известно же, о чем рассуждают мужики! На работе — о бабах, а с бабами исключительно о работе! Ира это знает же, а все равно не верит! Поэтому и не включил по утренней привычке телевизор и свежих новостей так и не увидел. А ведь наверняка что-нибудь и случилось. И теперь в кабинете у Кости с утра пораньше сидит какой-нибудь высокопоставленный хмырь и нудит, что дело это чрезвычайное, что оно на личном контроле… и так далее. Все давно и хорошо известно. «А ты, Саня, отложи дела, к которым ты позже вернешься, и займись-ка… поезжай-ка… допроси-ка!»

Вчерашняя усталость накладывалась на мерзкое настроение, и коктейль из этого получался — лучше не надо! Коктейль «Молотов»! Так может рвануть и обжечь, что мало не покажется.

Меркулов находился в своем кабинете в гордом одиночестве. И это была первая странность. Вторая заключалась в последовавшем вопросе:

— Башка болит, что ли? Только не ври, мне уже звонил Грязнов.

— Есть маленько, — сознался Турецкий, садясь.

— Могу на выбор — ношпа, баралгин, пенталгин… Нет, рюмки не дам, — покачал головой Меркулов. — Запах будет, а тебе ехать. Позже, Саня. А ты телевизор, конечно, не смотрел, газеты не читал.